Экспертное мнение: Геворг Меликян - Руководитель Армянского института устойчивости и государственного управления

АрмИнфо.Выступление Президента Токаева на V заседании Национального курултая представляет собой редкий для постсоветского пространства пример системного и концептуально целостного видения развития государства, в котором политическая реформа, экономика, идеология и управление рассматриваются не фрагментарно, а как взаимосвязанные элементы единой модели.

Как человек, неоднократно побывавший в Казахстане и изучающий внутриполитические и внешнеполитические процессы в стране, отмечу важный момент: речь идет не о резком сломе политической системы, а о эволюционной модернизации, глубоко укорененной в местном историческом и культурном контексте. Это принципиально отличает казахстанский подход от революционных или имитационных реформ, характерных для некоторых государств пост-советского пространства. Особого внимания заслуживает реализм Президента Токаева. Он открыто признает управленческие ошибки, дефицит компетенций, провалы в энергетике, коррупцию в социальной сфере. В постсоветской политической культуре это не всегда типично и указывает на стремление перейти от символической политики к политике результатов.

Идея усиления парламента при сохранении сильного президентства выглядит прагматичной, а не догматической. Речь идет не о механическом копировании западных моделей, а о поиске функционального баланса, адаптированного к условиям Казахстана — его территории, демографии, элитной структуре и геополитическому положению. Отдельно стоит подчеркнуть подход к идеологии и идентичности. Государство не отказывается от традиционных ценностей, но и не превращает их в инструмент давления. Этот подход позволяет удержать общество от поляризации, что особенно важно в многоэтничной стране.

С точки зрения внешнего наблюдателя из Армении, важно и другое: Казахстан ясно осознает, что суверенитет в XXI веке — это не только границы и армия, но и энергия, данные, управление, культура и исторический нарратив.

Важной конституционной новацией стал запрет родственникам Главы государства занимать ключевые должности в системе управления. Это решение направлено не столько на персонализацию антикоррупционной повестки, сколько на институциональное размыкание власти и демонтаж неформальных семейно-клановых механизмов, характерных для постсоветских моделей управления. Тем самым усиливается предсказуемость кадровой политики, снижаются риски концентрации власти в узких контурах лояльности и создаются условия для формирования профессиональной управленческой элиты, основанной на компетентности, а не близости к центру принятия решений.

Отдельного внимания заслуживает идея институционализации вице-президентства, зафиксированная в логике предлагаемых конституционных изменений, прежде всего в части преемственности власти и сценариев форс-мажора. Предложение о проведении внеочередных президентских выборов в случае досрочного прекращения полномочий главы государства фактически указывает на признание уязвимости нынешней модели временного транзита власти через спикера Сената. Сравнительный опыт постсоветских и развивающихся государств показывает, что отсутствие института вице-президента может создать зону институциональной неопределенности в кризисных ситуациях. Для Казахстана введение вице-президентства могло бы стать элементом управляемой преемственности и дополнительным стабилизатором политической системы. При условии четкого разграничения полномочий и отсутствия дублирования функций, этот институт способен повысить устойчивость исполнительной власти без ослабления президентской вертикали. С точки зрения региональной практики, в том числе моего опыта наблюдения за казахстанской политической системой, такой шаг выглядел бы логичным продолжением курса на институциональную зрелость, а не персонализацию власти.

Еще один важный, но менее очевидный пласт президентского выступления — это переосмысление самого характера государственного управления в условиях технологического и демографического давления. Президент Токаев фактически говорит о переходе от государства-распределителя к государству-менеджеру, где эффективность, цифровые инструменты и контроль исполнения становятся важнее деклараций и лозунгов. Упоминание ИИ, данных и цифровых сервисов в одном контексте с госуправлением — это сигнал о попытке встроить Казахстан в новую логику глобальной конкуренции за управленческую компетентность, а не только за ресурсы.

Отдельного внимания заслуживает энергетический дискурс. Президент не идеализирует «зеленый переход», но и не отрицает его. Напротив, предлагается прагматичная модель энергетического суверенитета, где уголь, газ, атом и возобновляемые источники рассматриваются как элементы единой системы, а не как идеологические противоположности. Такой подход выгодно отличает Казахстан от стран, которые либо слепо копируют климатическую повестку, либо полностью ее игнорируют, тем самым подрывая собственную устойчивость. Итоги референдумов по конституционной реформе 2022 года и строительству АЭС показывают, что проводимая политика находит реальную поддержку у граждан. Это не просто формальное одобрение —это сигнал, что страна готова к ответственным, долгосрочным решениям и к укреплению собственной государственности и энергетической устойчивости.

Важно и то, как в выступлении подается тема социальной ответственности государства. Речь идет не о расширении патернализма, а о попытке пересобрать социальный контракт: государство берет на себя роль арбитра и гаранта базовых правил, но ожидает от граждан и элит большей дисциплины, ответственности и включенности. В этом смысле акцент на борьбе с мошенничеством, серыми схемами и злоупотреблениями — не второстепенная деталь, а элемент формирования новой управленческой этики.

Политическая модернизация в казахстанском понимании трактуется не как самоцель и не как набор институциональных новаций ради внешнего эффекта, а как инструмент наращивания устойчивости государства в условиях системных кризисов XXI века. Речь идет о способности политической системы не только реагировать на вызовы — геополитические, экономические, технологические, социальные, — но и адаптироваться к ним без утраты управляемости и легитимности. В этом контексте понятие резистентности государственности приобретает прикладной характер: устойчивость понимается как совокупность управленческих, институциональных и кадровых решений, обеспечивающих непрерывность власти и предсказуемость политики.

Главная цель заявленной политической модернизации определяется как укрепление потенциала государства и повышение устойчивости казахстанской государственности к современным вызовам. В этом контексте акцент делается не на формальных институциональных изменениях, а на качественной трансформации самой сути государственных институтов, их эффективности и способности к согласованному взаимодействию. Такой подход отражает понимание того, что устойчивость государства формируется не количеством реформ, а тем, насколько органы власти способны действовать скоординированно, предсказуемо и результативно в условиях нарастающей внутренней и внешней турбулентности.

Наконец, примечательно, что в речи практически отсутствует агрессивная внешнеполитическая риторика. Это сознательный выбор. Казахстан позиционирует себя не как «форпост», а как автономного игрока, делающего ставку на предсказуемость, институциональность и долгую стратегию. В условиях растущей турбулентности в Евразии это не проявление слабости, а форма рационального суверенитета.

В целом, представленное видение можно охарактеризовать как попытку сформировать устойчивое, управляемое и ценностно определенное государство в условиях глобальной нестабильности. Удастся ли реализовать все задуманное — вопрос открытый. Но сама постановка задач и уровень рефлексии заслуживают серьезного внимания и изучения, в том числе за пределами Казахстана.